Какая вы смелая и решительная, вот взяли и завели тему! Мне бы быть немножко такой. А я все время каменею перед действием. Хотя ну что тут – иди и спроси всех про счастье, если хочется, а о чем спрашивать? Все равно не ответят… Потому что это – неотвечаемо.
Когда человек несчастлив, то туфли все сделают только хуже: «Ноги сухие, все есть, а ничего нет, а чего нет – непонятно».
Самые счастливые люди, которых я знала – это те, которые жили в доме моей бабушки. У них не было ничего – только огороды, тяпки, халаты, летом – тазы с бельем, которые они, сплетничая через забор, развешивали, зимой они ходили на погреб.
Погреб был в каждой сарайке – глиняная яма, другой мир, куда меня бабушка не пускала. Там, при свете свечи, лежала картошка, вырываясь на свет грязными боками, сверкали банки с солеными огурцами, и я помню Валентину Ивановну, маленькую женщину, обмотанную платками, которая выходила из подъезда с санками, чтобы привезти из погреба на кухню, где висела «Незнакомка» Крамского из журнала «Огонек», пахнущие землей овощи.
Но счастье было даже не в овощах, а в том, что каждый встреченный во дворе ее спрашивал: «На погреб, Валентина Ивановна? Картошка закончилась?»
Показать скрытый текстКто-нибудь обязательно выходил из наших подъездов, до сарая из тишины доносился стук дверей, перебивающий крик зимних ворон, Валентина Ивановна быстро высовывалась из сарая и видела, что это – Галина Николаевна в серой шали, статная, полная довольства и достоинства.
«Что, на погреб, Галина Николаевна? Картошка тоже закончилась?» – кричала счастливая Валентина Ивановна. «Тоже быстро едите? Меня мой спрашивает: «Куда у нас картошка девается?» Так ты же ее жрешь в три горла!»
Но Галина Николаевна отвечала, что она в погреб не лазит, это делает Сам. Он и двор для всех них, старых курв, чистит, и лампочки в подъезде меняет, а они только топчут и квохчут – это все Галина Николаевна рассказывала уже моей бабушке, придя к нам за мукой в зимний домашний вечер, осчастливленный электрической лампочкой, я шила кота из старой шапки, и могу сказать, что электричество – это тоже счастье.
А Валентина Ивановна везла по двору детские санки с мешком богатой картошки, золотой морковки, и уже почти в темноте всем рассказывала, что Галина-то Николаевна сама в погреб не лазит, гляди-ка, царица какая, а мы так – чернь, мы и сами спустимся, мы, вроде, не гордые! Идет – ишь-ишь, голову задрала, в яму-то не упади!
На зимнем дворе, где наш дом под синими сумерками светил золотыми окнами, было уютно и радостно, и – как дар! – была полнота неосознанной жизни, которой хватало на каждого, каждого ждала своя газовая плита с синими лепестками огней, вареная картошка и винегрет, свой телевизор, но все были как-то вместе, будто лазили за картошкой в один погреб, на одном дворе.
Скрыть текст 
