Дозор глобального потепления (часть 3)

НЕ БАБЫ.
Вы, наверное, уже читали эту историю во многих вариациях, в стихах и в прозе. Суть ее, примерно, такова:

Голубоглазой Мэри было 10 лет и она играла в куклы. Потом вышеупомянутой Мэри дополнилось 14 лет и она стала читать книжки с золотым обрезом, романтического содержания, а попутно обучаться изящным манерам, умению разливать гостям чай и вышивать футлярчики дли зубочисток. 17-ти лет она поехала на первый бал и встретила там юного полубога с черными усикам» и в гвардейском мундире. Неземная любовь. Замужество.

В этой истории могли меняться детали; цвет глаз, имя, мундир полубога и т. д. Но суть оставалась незыблемой и о ней тысячи романов и стихов жужжали всем в уши.

Эта история надоела всем до тошноты. И хотя я тоже буду писать о превращении подростка в женщину, — дело обойдется без балов, полубогов и сумочек.

Это потому, что речь пойдет о Маруське Черных, с которой я вместе был на рабфаке. А Маруське даже и в возрасте 10 лет ко приходилось держать в руках кукол, ибо она имела тогда дело с более тяжелым предметом: вёдрами, дровами и горластыми ребятами местных сельских богачей. Иными словами, Маруська тогда служила в няньках.

Этим обстоятельством и объясняются особенности первоначального воспитания Маруськи. Изящное обращение не входило в программу и Маруська не читака книжек с золотым обрезом, ибо ей не пришлось прочитать даже простого букваря.

Метод маруськиного воспитания носил характер не столько наглядный, сколько, так сказать, осязательный. Преимущественно употреблялись подзатыльники, но не исключалась а волосодерги, а также и кнут.

Подобная система воспитания не возбудила в неблагодарной Маруське особенной привязанности к хозяевам. И когда в 1919 году в жаркий июль (Маруське тогда было 14 лет и она служила у попа) село заняли партизаны и за какие-то тёмные проделки позорно разложили попа на его собственном поповском дворе и вложили ему 25 горячих, — Маруська не проявила участия к своему хозяину и, стоя на крылечке, не деликатно визжала безудержным радостным хохотом. Когда же партизаны уходили от напиравших анненковских отрядов, Маруська решила, что в селе ей собственно нечего делать и поэтому, собрав свою немногочисленную лопоть, она ушла вместе с партизанами в качестве сестры милосердия краевого креста 1 народного корпуса красной партизанской армии.

И побежали тогда на ходках новые Маруськины дни, дни страшные и радостные, из которых каждый был новым и неожиданным. Маруська мчалась по сухим рубцовским степям и по касмалинским борам, бинтовала холщовыми бинтами раны бородатых партизан, уходила с «корпусом» в жутком отступлении и мчалась в безудержной погоне. Маруська даже сама заимела наган.

А в декабре, 1919 года в кошеве красного партизанского креста в арьергарде партизанской армии с аршинным красным бантом на груди внеслась Маруська в Барнаул.

Последовавший за тем период мирного строительства оставил у Маруськи
мало впечатлений. Сама Маруська собственно не строила, а служила уборщицей в ГСНХ. Дни изменили аллюр и плелись медленно и серо, от пайка до пайка. По вечерам Маруська ходила гулять в горсад с кавалерами.

Потом открылись пивные, магазины, и М. Черных попала в список сокращенных по штату. Это был НЭП. Маруська поступила в прислуги к какому-то доктору. Она мыла, топила, стряпала, убирала, подтирала, выносила горшки. Нудная бесконечная работа, не оставляющая человеку времени жить. Маруська не знала, у кого искать защиту.

Но защита сама нашла её. Это был «суюз», о котором Маруська слышала и раньше с бессильной злобой от хозяев, с надеждой и одобрением от подруг. «Суюз» явился на Маруськином горизонте в лице представителя, который о чем-то долго говорил с хозяином, заключал какой-то договор, записал Маруську в союз и сказал ей, чтобы она ходила на собрания.

Представитель был «партейный». Хозяева трепетали перед представителем. И Маруська прониклась уважением к
партийным. Более того, Маруська стала подумывать над тем, чтобы и самой стать партийной. Отчего бы нет? Комиссары получают большое жалованье. Партийная Маруська станет комиссаршей.

И Маруська пошла в ликпункт, резонно рассудив, что,оставаясь неграмотной, она комиссаршей никогда не будет.

Таковы были побуждения Маруськи. А вот вышло совсем не так. Как-то исподволь, незаметно, из разговоров с партейными, с комсомолками. Маруська набиралась нового. Жадно хватала каждую мысль, медленно перерабатывала в своем мозгу. Независемее разговаривала с хозяевами, и хотя ещё не знала что, но что-то особенное, большое тянулась сделать, чтобы жизнь изменить совсем.

И случилось это. Так просто случилось.

Как-то вечером шли из школы. Спросила Дуська-подруга, комсомолка:

— Маруська, а ты чего не вступишь в комсомол?

И Маруська вступила в комсомол. И дни опять и опять побежали быстрее. Маруська уже стала грамотной, но у ней уже была новая цель — рабфак. И теперь уже не для того, чтобы стать комиссаршей. Новые упрямые мысля бороздили Маруськину голову:
—Учиться, работать, а бабство искоренить.

Я встретился с Маруськой на рабфаке. Она уже была членом студкома и редколлегии стенгазеты. Учение ей давалось не легко. Но с упрямством, о которое разбивались все синтаксисы и теоремы, она просиживала за книгами целые ночи напролет.

—Я в себе это бабство искореню, — говорила она про свои учебные неудачи ребятам, не хуже вас.

Однажды один педагог, по старомодному учтивый, как-то поставил ей «удовлетворительно» за явно неудовлетворительный ответ на зачете по математике.

—Вам, как женщине, конечно, труднее.... с математикой,—любезно сказал он.

Маруська загорелась гневом и покрылась пятнами.

—Вы это бросьте, — вспыхнула она. — Ерунду говорите про женщин. Про-
валила, так провалила, а второй раз сдам. Да.

И добилась, чтобы у ней приняли

зачет второй раз. Сдала.

Упрямый был характер Маруськи, крепкий. Ребята у нас любили этак, по-дружески — «эх, дескать, милашка»— девчат полапать, подвернуться к ним кренделем, залить Америку. Маруська на все эти проявления искренних чувств отвечала очень чувствительными толчками, злилась, ругалась, а раз ее взорвало.

В женскую комнату ввалилась братва. Один какой-то, очевидно, хотел начать речь.

—Эй, бабы!

Маруська обернулась и, как на пружинах, вскочила. Ее опять схватил такой же приступ гнева, как тогда с педагогом.

—Заткнись! — крикнула она, — коммунист!. Дрянь ты, а не коммунист!

Парень опешил:

—Ты чего?

—Ничего. С покрышки вы только коммунисты, а внутри... Думаешь, мы не видим? Для чего лапаетесь, для чего — чуть с вами о деле заговоришь, — ухмыляетесь, треплетесь, о физиологических потребностях, и так далее? Чем нам помочь, нас вытянуть, вы бабство в нас воспитываете. «Товарищи»! А мы не хотим. Мы такие же, как вы. Мы не бабы, мы женщины и бабство будем искоренять!

Парень скис...

Т. Тигр.